Русь слиняла за три дня, написал В.В. Розанов сразу после революции. Имея ввиду, что кому-то трех дней достаточно чтобы воскреснуть, а кому-то чтобы погибнуть.

Современная постперестроечная Россия не слиняла, но удивительно полиняла, конечно, не за три дня, а за несколько последних лет, но то, как она потускнела, стало понятно при пуске первой сигнальной ракеты над Чечней. Вдруг, как мыльные пузыри, стали лопаться иллюзии и надежды. Целая гирлянда, гроздь пузырей лопнула, обдав окружающих слюной. Нельзя сказать, что после ухода Лотмана и Мамардашвили, совсем не осталось умных, оригинально мыслящих людей, но интеллектуальная работа в лучшем случае остается не в фокусе общественного внимания, в худшем — вообще не нужна никому, за исключением специалистов. Немодно, не входит в истэблишмент. На поверхности — бойкая, злободневная, энергичная журналистика факта и светская столичная жизнь, которой с детским упоением предаются приглашенные, а те, кого не звали, но хотели бы, с остервенением и обидой ждут. Вот, оказывается, для чего нужна была свобода — чтобы утолить голод: славы, плоти, вдруг обмелевшей души. Каждый, взятый в отдельности — неглуп, профессионален, когда-то был интересен. Но все вместе — линялый, отработанный пар давно высказанных идей и неутоленных амбиций. Массовыми становятся приемы, устаревшие еще 10-15 лет тому назад. Модными имена, сказавшие последнее слово еще раньше.

Хочется оспорить, опровергнуть самого себя: а такой-то, такой-то, такой-то — разве не умен и не талантлив? Умен и талантлив, но не насыщает как простокваша. А эта, эта и эта работа — разве не хороши, не нужны? Хороши и нужны, если не забыть посмотреть на дату внизу. А теперь, по пресловутому гамбургскому счету, не попадают в яблочко, по образному выражению поэта, "целуют не туда". А куда туда? Кому охота целовать холодное, угрюмое, примитивное лицо бескрылой общественной жизни. Политика пахнет портянками. Светский раут или презентация напоминают бал голодных вольноотпущенников, которым все никак не наесться. Так долго требовали профессионализма, что его вал поглотил под собой искусство, оставив в руках одно ремесло. А политическая свобода — свободу тайную и истинную. Умерли самиздат, "Континент", "Новый мир", "Юность", остались "Радио "Свобода" и газета "Daily-КоммерсантЪ". Точнее даже просто — "Ъ" — ностальгический анахронизм, твердый знак невоплотимости былых мечтаний.

Чем чаще идут волны чередой, тем больше пены на гребне. Сначала казалось, пройдет волна, осядет и пена. Прошла одна волна, другая, вместе с третьей ушел умный заинтересованный читатель, а пена осталась и зажила своей жизнью. Не в том уничижительном смысле, что на поверхности одна грязь и мусор, а с тем тяжелым огорчительным вздохом, когда дышит одна кожа, а не легкие.

Какой вопрос, такой ответ. Говорят "рынок", подозревают "читателя". А нет читателя, нет и литературы. Обмелела, выдохлась "русская идея", а "нерусской" так и не появилось? Или свободной мысли тяжело и скучно без своего внимательного оппонента — цензуры? Или молчат музы, потому что говорят чеченские пушки? А может, пушки заговорили потому, что замолкли музы?

Страна, как усталый наркоман, живущий от прихода к приходу, тащится от одного политического кризиса до другого, каждый раз вспыхивая, загораясь, воспаряя надеждой, а потом опять бессильно обмякая. А теперь уже и не воспаряя. Философия и метафизика не универсальны, но имеют этнографическое измерение. Где-то параллельные прямые не пересекаются и бытие определят сознание. У нас все параллельное не только пересекается, но и в конце концов пресекается. А сознание определяет бытие в том смысле, что отрицает, унижает его, но только в униженном состоянии человек и ощущает себя человеком: горит негодованием и волей к жизни, радует жаждой деятельности и размахом во всю ивановскую. Но стоит только "Ивановскую" переименовать в "Демократическую", как тройка, птица-тройка, начинает спотыкаться, живой зеленый кислород превращается в унылые пустынно-нравоучительные очертания II тома "Мертвых душ". Обнажается блуд труда, Адлер пишет о "воле к власти", а престарелый обрусевший Фрейд о "тяге к смерти".

Нет "третьего Рима", не получается Европа, есть одно междуцарствие, смутное время, облупившиеся, высохшие надежды и странное слово "химера". Мы, люди лунного света, любим не солнце, а триады. "Самодержавие, православие, народность". "Ум, честь и совесть". "Россия, Лета, Лорелея". Но не случайно два берега разделены рекой забвения. На одном самодержавие, народность на другом. С одной стороны ум, с другой — совесть. А Лета посередине. И никогда не станет Россия Лорелеей, и ни православие, ни честь не перекинутся мостом между двумя берегами. Ибо — так у нас повелось — есть вера, но нет любви. Есть любовь, но нет веры. И все меньше надежды, что мать их София-Премудрость увидит когда-нибудь всех сестер вместе.

Частная жизнь — превыше всего, сказал тот, кто начал. Увы, мы не умеем жить просто, мы любим жить трудно. Мучиться сами, мучить других и ждать.

Когда вас ждать? всегда вас ждать

Или совсем не ждать? — Нет, ждать, -

Не ждать или нет, ждать? — Да, ждать;

И ждать, и ждать, и только ждать. -

И только ждать? — И только ждать. —

И не дождаться? — Только ждать.

(Е. Харитонов, "Мечты и звуки", застойные, семидесятые)

1995