Оригинал текста: http://mikhail-berg.livejournal.com/6751.html

Все ведь происходило на наших глазах. Стройный шестнадцатилетний юноша, с геройским увлечением и закружившейся головой, кинулся навстречу милой прошмандовке в синем крепдешиновом платьице, сжал ее в своих нетерпеливых объятиях, и, видать, под влиянием чувств, закружился в чем-то вроде тура вальса. Правда, уже при следующем повороте можно было заметить, что на носках у героя дырки и стертые шлепанцы, одетые просто второпях, сразу видно, спешил он на встречу с мечтой. Хотя и сама мечта – милая, но не такая и юная, с куриными лапками морщин возле глаз, с пепельными полукружиями пота на выцветшем платье вокруг небритых подмышек. Волосы откинуты с узкого лба. Еще поворот – и видны его синие, вытянутые у колен спортивные треники, лицо хорошо вчера угощавшегося любителя «Иверии», ее кудельки от шестимесячной завивки тетки из гастрономического отдела углового продмага. Еще два па – как быстро несется время – и у него глаза уже лезут из орбит, пушок из жидких волос встает ореолом над мутным озером несвежей лысины, а какая-то мымра в застиранной футболке с надписью «Freedom» хлещет его узлом мокрых подштанников по морде и вопит как оглашенная: «Что, старый хрен, свободы захотел, на сладенькое потянуло? Ему, видите ли, Андрея Белого подавай!? А шурика лысого тебе не надо?»

Как только кто-то скажет, что за отсутствие свободы в России отвечает российская интеллигенция, и вообще, мол, она - говно, всегда из задних рядов вылезет какой-то доброхот и резонно заметит, что и интеллигенция бывает разная. Есть такие, что трусоваты и подловаты, а есть и совсем наоборот, примеров полно и всех под одну гребенку ровнять – неправильно будет. Тем более, если народу свобода без надобности, то, как ее ему не скармливай, все равно не в коня корм.

Однако можно и поспорить. Свобода – она как «Жигули». Ведь во фразе «в России делать машины не умеют», все понимают, что имеют ввиду не только тех, кто на соответствующих заводах выпускают все эти «Лады», «Волги» и Ижи, а вот как бы вся Россия, как она есть, со своими золотыми руками Левшей и необъятными просторами степей не может родить ничего, похожего на автомобиль. Точно так же и российская интеллигенция: конечно, ее можно представить просто рабочими завода по производству культуры, но так или иначе именно она из века в век производит продукт, в котором свобода не приживается, как сперматозоиды в матке с наглухо забитыми трубами.

Какое это отношение имеет к конфликту в Комитете премии Андрей Белого? В том-то и дело, что прямое. Я имею ввиду тот конфликт, что разгорелся между парой Борисов (Ивановым и Останиным) из числа старых основателей - аккурат 31 годик назад – еще самиздатской премии, и более новыми членами Комитета, во главе с Глебом Моревым и Ко. Разгорелся, был с пафосом вытащен на публику, а затем вроде бы потушен, хотя по сути дела никуда не исчез.

Старые премию организовали, но при этом они люди немного архаические, мышей уже плохо ловящие. Новые премию только продолжили, когда ее после долгого перерыва решили реанимировать, но культурно они, конечно, народ куда более современный. И если говорить о праве на лейбл, я здесь ни бум-бум, и у кого прав больше – у старых, но более замшелых, или у новых, но несравнимо более активных, мне это неведомо.

Легче говорить о, так сказать, концептуальных мотивах. И здесь мой критерий пучком. Я – прошу прощения за скрип в середине фразы - за те институции, которые продуцируют культуру, комплиментарную к увеличению степени свободы в нашем дурацком российском обществе, а не наоборот. И здесь я должен сказать, что у меня отношение к премии Белого давно довольно прохладное.

То есть, конечно, если сравнивать ее с премиями советских шестидесятников, дающих себе призы, кажется, уже по третьему или четвертому кругу, то есть консервирующие ситуацию в литературе (и культуре) полувековой давности, то здесь, конечно, Андрей Белый – самый что ни есть прожектор и перископ в одном стакане, или, что то же самое, редкий пример зоркого взгляда на современную литру. Но если говорить по существу, то берут, конечно, сомнения.

Я читал, что по этому поводу думает один из лауреатов Белого, считающий, что за 30 лет премия себя изжила, так как давно, в отличие от романтического времени андеграунда, отмечает не инновационный вклад, а просто относительно достойное или интересное, а то и вполне опять же консервативное. Мол, надо премию закрывать и придумывать новую.

Читал я и то, что отвечает ему один из членов Комитета, из тех, кто Борисов сегодня закапывает (или он из Комитета шишел-вышел?), что это все не так, у премии разные были климатические и климактерические периоды, и сегодняшний ничем не отличается от прочих. И раньше присуждения бывали непредставительные и не очень точные, но премия и не может находиться постоянно на одном и том же уровне, так как премия не генератор, а лишь регистратор: если литература в жопе, то и премия там же. Но и у Курицына (первого), и у Кузьмина (второго), звучат сравнения с высокими и неоспоримыми достижениями премии в самиздатский период, достаточно, мол, вспомнить незабвенный триумвират, награжденный первым: Гройс, Кривулин, Драгомощенко. Просто слезы наворачиваются от резкости фокуса. Как же - премия редакции знаменитого самиздатского журнала «Часы», самого старого (если не считать «Синтаксиса») и самого известного журнала советской неофициальной литературы.

Хотя если смотреть без этой радужной перспективы, когда все, утопающее в седой листве времени, кажется блестящим и безоговорочным, то нужно сказать, что журнал «Часы» был (и имел тридцать лет назад) репутацию журнала довольно посредственного. Никакого сравнения с главным конкурентом журналом «37» не выдерживал, был куда менее осмысленный и неряшливый, чем такие журналы как «Обводный канал» и «Митин журнал». Более того, журнал был оснащен довольно отчетливой цензурой. Как политической, так и эстетической. И то, что он оказался долгожителем (хотя посредственное всегда живет дольше), так это потому, что именно такой вполне конформистский журнал устраивал власти и кураторов от КГБ. Нет, ни один из Борисов в КГБ не стучал, но это и не было нужно, так как в редакции был свой кагэбэшник и постоянный автор по совместительству, обаятельный, надо сказать, человек. И это, конечно, все знали. Кстати говоря, хорошо бы Борисам раскрыть, наконец, тщательно скрываемый состав жюри премии Белого до перестройки, чтобы любознательная общественность могла узнать, сколько именно стукачей выбирали лауреатов? И не были ли случайно сами этими самыми лауреатами. (Подробнее см.: Момемуры 1983.)

Но, скажет, несколько оторопевший читатель, малосведущий в щекотливой проблематике ленинградского андеграунда. Журнал журналом, стукачи-стукачами, но премия-то Андрея Белого была кондиционной? Разве нет? Ну, те же первые лауреаты, разве это не радикальная инновационная литература, разве это не оно самое? Пожалуй, хотя и здесь могут быть разные мнения. Да, Гройс – самый заслуженный российский интеллектуал нашего времени, и его кандидатура несомненна; но не живи он в Питере, не объясняй все на пальцах и не дружи, с кем полагается, я бы еще посмотрел. Да и Кривулин (на его месте вполне могла быть и Лена Шварц, и Сережа Стратановский) – без преувеличения один из лидеров ленинградской поэтической школы, поэт, в применении к которому самые пышные эпитеты не будут уж совсем безосновательными. Но третий лауреат, если смотреть правде в глазе: он что - инновационный прозаик? Я почти с нежностью отношусь к нашему ловкачу Аркаше. Тем более что на вкус и цвет. Но не Кудряков, чай. Не Соколов и даже не Мамлеев с Лимоновым. И его лауреатский роман «Расположение среди домов и деревьев» - нудная, нечитабельная, неконцептуальная проза, и получил он премию, потому что дружил с Борей Останиным и сам был в жюри. И таких дружбанов-лауреатов будет у Андрея Белого и потом пруд пруди.

Но, в конце концов, у членов Комитета могут быть други сердечные и свой взгляд на радикальность. Разве корректно судить по одному году, да и то столь предвзято? Надо выбрать какой-то вполне репрезентативный период и посмотреть, кому присуждали и кого пропустили, чтобы делать вывод, что премия Андрея Белого с самого начала (и чем дальше, тем отчетливее) была отражением весьма консервативных, слишком субъективных, не без привкуса почвенничества и местного ленинградского патриотизма взглядов.

Какие у меня основания? Посмотрим на премию за весь нонконформистский период, то есть до перерыва, наступившего после перестройки, и оценим работу жюри. А оценивать ее имеет смысл именно по уже указанному критерию – премирование наиболее инновационных произведений. И чтобы не ходить вокруг заветного дуба, начнем с конца и спросим себя: а что в течение всех 80-х было наиболее инновационным и радикальным в русской неподцензурной литературе (потому что ничего инновационного и радикального в подцензурной не было в принципе, хотя премия и советским писателям давалась)? Конечно, московский романтический концептуализм, как назвал его первый лауреат премии Боря Гройс, что характерно, никогда ни строчки не написавший ни об одном ленинградском авторе: Некрасов, Пригов, Рубинштейн, Сорокин. И что, найдем мы этих писателей-новаторов среди лауреатов Андрея Белого? Как же, ищи-свищи. Их нет, да и не могло быть. Потому что Борисы со товарищи были адептами совсем другой литературы, куда более консервативной, традиционной и уныло ленинградской.

И для тех, кто знал Борисов, в этом не было ничего удивительного. Да, и Иванов, и Останин - люди способные, Останин - человек незаурядного ума и кругозора, не нашедший, возможно, адекватной формы для репрезентации свой мыслей. Боря Иванов, конечно, зануда грешный, но и у него есть несколько рассказов, отчасти предвосхищающих тот же московский концептуализм. Чего не хватило, чтобы стать Сорокиным – смелости, культурной вменяемости, таланта - не знаю. Но оба были важны и незаменимы на том месте, которое занимали с начала 70-х годов – как деятели неофициальной культуры, готовые на многое ради нее.

Вот умер Витька Кривулин, которого кто только не ругал за эгоцентричность, за желание доминировать всегда, везде и над всеми. Правда? Правда. Но с его смерти нет другого человека в русской свободной культуре, который столь бы искренне интересовался другими. Да, он втискивал и всовывал свои стихи каждому посетителю, каждого вербовал в свои сторонники. Но при этом живо интересовался чужими стихами и жизнями. И хотя Борисам не сравниться с Витькой, хотя бы по калибру, оба они из этого редкого числа старателей, способных заниматься чужим творчеством, как своим.

Но это, увы, не отнимает аргументов у тех, кто всегда отмечал у них обоих – упрямую, упертую архаичность, неумение видеть и понимать самые актуальные вещи в культуре. Да и упрощенное восприятие даже неофициальной культуры, не говоря уже о таких вещах, как постструктурализм и постмодернизм. Зато не забывавших тащить в свое лукошко тех, кому там совсем не место. Как, скажем, одного из лауреатов – Андрея Битова. Битов – хороший, умный писатель, но, конечно, не новатор и совсем не радикал. Более того, вполне успешный и осторожный советский автор. И его лауреатство вместо премии, скажем, Сорокину – симптоматично. Как и лауреатство таких поэтов второго ряда, как Алексеев, покойный Парщиков, пусть земля ему будем пухом, Жданов, Летцев, которых, при поддержке того же хитрого Драгомоя и Останина, награждали в то время, когда Пригов, Некрасов и Рубинштейн были на пике своей (никем еще - за пределами андеграунда - непризнанной) поэзии.

Или совсем другой пример – Саша Соколов. Писатель, оказавший огромное влияние на современную литературу, но вряд ли возможный как лауреат премии Андрея Белого. Почему? Да потому что был в момент награждения уже несравнимо более известным, чем наградившая его премия. А это безвкусно и глупо награждать тех, кто известен значительно более тебя. Это попытка воспользоваться чужой славой, чтобы иметь возможность перебирать потом струны знаменитостей среди имен других лауреатов и делать вид, что именно мы их открыли. С таким же успехом можно было бы объявить лауреатами Бродского, Набокова (того же Соколова и выведшего в люди), Солженицына (на Солженицына, кстати, кишка у Борисов была тонка, они всегда знали меру возможного), а то и Розанова или того же Белого посмертно. Это глупо, потому что смысл премии, претендующий на инновационность, фиксация трендов, первых и драгоценных импульсов, ростков, а не награждение тридцать вторым еловым венком тридцать один раз уже награжденного лавровыми.

Как же, схватит меня тут за руку какой-нибудь знаток: а разве Некрасов, Сорокин и Рубинштейн не получили впоследствии премию Белого: один (Рубинштейн) за критику(?), первые два по заслугам? И гордо так сверкнет глазами, мол, что – выкусил? Да, получили, ответствуем мы, но в какое время? Уже после реанимации, когда премии надо было перезагрузить, дабы она обрела статус не только первой неофициальной, но и более культурно вменяемой, то бишь отличающей все инновационное.

Мне, кстати, тоже пришлось работать в Комитете именно в этот переломный момент. И я тогда увиделся с Борисами после долго периода довольно сильного разочарования, вызванного их более чем противоречивой деятельностью в «Клубе-81». Но мне показалась здравой мысль использовать символический капитал самиздатской премии, и почему-то почудилось, что перестройка и прочее пошли Борисам на пользу. Но послушав пару раз длинные и архаичные рассуждения Бориса Ивановича, да и вновь увидев отчетливую тенденцию Останина отмечать своих – социальных и культурных аутсайдеров с консервативно-ленинградским или провинциальным душком, понял, что с ними, моими давними приятелями по андеграунду, моими, так сказать, соседями по жизни, каши не сваришь. И немного, надо сказать, изумился наивности более молодых коллег, тянувших премию в сторону большей открытости: неужели, думал я, они считают, что переиграют таких хитрых, упрямых, малодоговороспособных игроков, как два Бориса?

К чему это я? К тому, что конфликт, на мгновение вспыхнувший, а затем так умело вроде бы погашенный, был заложен, несомненно, еще при основании премии, так как ее рулевыми оказались ретрограды-бессребреники, социально активные и при этом культурно консервативные. Однако сказать, что полюс противодействия видится мне в виде ангелов-новаторов было бы слишком смело. Именно в момент обновления премии к проблеме консервации устаревших вкусов добавилась новая и никак не менее опасная: практически полная капитуляция перед наивной буржуазностью, сопровождавшаяся тем прискорбным фактом, что уже при первом сближении рынок сломал русской литературе целку. По этой ли причине, по другой, но премия Андрея Белого сегодня интересна, только если ее постоянно сравнить с другими: мол, моя старуха не такая и страшная, по крайней мере, когда челюсть вставит, другие еще пострашнее будут.

Конечно, нашей словесности, такой же бесхребетной, как и все общество, нужна инновационная премия, вроде той, которой хотела стать премия Белого, пытаясь соответствовать негласному критерию – отмечать произведения, которые не могут быть напечатаны в официальном пространстве и вообще неидентифицируемые официозом как литература. Последний принцип вполне объединяет сегодняшний момент и тот, когда премия появилась на свет. Поэтому я, конечно, за то, чтобы сегодня воплотить этот критерий в институте премии и опосредованно способствовать созданию ситуации, в которой свобода бы не умирала постоянно, как непроявленная фотопленка на свету.

Но сказать, что обретший публичность конфликт имеет к этому отношение, было бы преувеличением. Отчетливое тяготение премии к новому истэблишменту позволяет интерпретировать борьбу между сторонами, как борьбу старого консерватизма с новым, а это не совсем то обновление, о котором можно было мечтать. Одним не хочется сходить со сцены, хотя давно пора, другим хочется, чтобы сцена была комфортной и удобной не как живая литература, а сразу как ее респектабельная история. Тупик, если не сказать – капкан с зубами.

А оглядываясь назад, я вижу сквозь заплаканное стекло осенние танцы в каком-то странном доме с верандой. Интеллигентный дедок, хвативший для пущей храбрости рюмку, ведет танцевать под баян чистенькую бабулю в синем крепдешиновом платье с отложным воротничком. Стекло отдает перламутром, некоторые линии двоятся и дрожат. Дедок чуть подволакивает правую ногу, у него седые усы щеточкой, на коленях брюк – пузыри, но он еще хоть куда. У лихого баяниста в выцветшей футболке с надписью «Brown University», наигрывающего что-то среднее между «Прощанием славянки» и вальсом Шуберта, лицо центрального запорожца с картины Репина. На удалой танец с вожделением смотрит вся скамейка запасных: бабушки-плясуньи разных калибров не сводят глаз с единственного танцора. Зигзаг, еще зигзаг, точка.

Вариант текста: http://www.grani.ru/Society/m.162128.html

Попробуем всерьез. Поскребем что-нибудь, имеющее всеобщий статус. И зададимся вопросом: что это?

Что в нашем социальном бульоне не меняет вкус и цвет, кипяти, маринуй, копти, в чем будут оставаться схожими премьер, президент, продавщица из продмага, приблатненный Колян из соседней парадной, которого помнишь еще мальчишкой со смешным боксером на поводке? Короче, чем отличается от других русский человек в начале 21-го века и чем похожи между собой все или почти все наши граждане, так сказать, в главном?

Пойдем от наблюдений. Вот я выхожу из парадного и краем глаза вижу, что к Коляну из соседнего подъезда - гости. Две машины с затемненными стеклами, из глубины салона музон-шансон, из обеих уже вылезли ребятки, и, очевидно, главный здоровается с нашим Коляном. Кстати, без всякого мата, тихие, я бы сказал, просветленные голоса: «Привет, брателло». Несколько преувеличенная радость, на десять-пятнадцать градусов выше номинала, какие-то неловкие объятия, похлопывания на спине и плечам и троекратный поцелуй, можно подумать, что этот министр иностранных дел Лавров встречает президента Уго Чавеса, на радостях после признания Абхазии и Южной Осетии принявшего православие.

Я Коляна помню очень хорошо, он был на год младше моего сына, одно время, в классе 5-ом они дружили, увлекались тем, что из разноцветных электрических проводов вязали разнокалиберных собачек, которых спустя эпоху я продолжал находить в разных ящиках наших разных столов.

Но Колян уже давно заматерел, хотя и молод, я не знаю, бригадир ли он, или кто еще, но со вновь прибывшим на довольно стареньком бумере и «десятке» он здоровается с какой-то степенной, дипломатической условностью. Словно сообщает пространству: не смотрите, что мы – братки, мы тоже – люди, оденьте нас во фраки, и как вы отличите нас от ВИП-персон? Тем более, что и одеты уже далеко не в спортивные костюмы.

Дальше за углом, магазин «Три ступеньки», его так прозвали, так как в полуподвал надо спуститься, и здесь, пережив развал Союза, перестройку, эпоху поднятия с колен, тучные годы, кризис, меня и вас царствует тетя Клава, которую я тоже помню остервенелой, красномордой молодухой, всегда умеющей поставить на место нахала, выстроить очередь, показать кто, блин, в лавке хозяин. Не хотите Клаву, считаете, она не могла пережить за кассой все пертурбации последних двадцати лет, пусть будет новая фифа в халате с оторванной верхней пуговицей Зина или черненькая Анжела. Главное, что каждый может вспомнить, как ему с раздражением кричали: приготовьте мелочь с рубля, все, с меня хватит, с десяток сдачу давать не буду, чего, чего вы там мямлите, или не для вас объявление русским языком написано?

Идея понятна: тетя Клава, пережившая сто эпох, Зина в вечно своем халате без пуговицы, Анжела с кнопками наушников в ушах от плеера много раз показывали нам, что они совсем не те, за кого мы их держим. То есть хоть и продавщицы, кассирши, нянечки в гардеробе, водопроводчики с матерым перегаром – они не в нашем услужении, а сами по себе. Более того, у них есть сто двадцать два способа показать, кто от кого зависит, поставить нас в униженное положение, и даже рублевка, сунутая тете Соне в гардеробе поликлиники номер 6, или сотня (с поправками на инфляцию, время и другие совсем цены) дяде Вите-водопроводчику, ничего радикально не меняют. Да, может появиться обыкновенная преувеличенная простонародная вежливость, но общее содержание месседжа останется: то социальное место, на котором вы меня сейчас застали, застукали, так сказать, ничего обо мне не говорит, это случайность, такая вынужденная роль, которую я сейчас поневоле исполняю, но то, что я – не слуга, я вам все равно докажу.

Ну, хорошо – мы взяли социально ущемленные страты, тех, кто изначально унижен и поэтому строит символическую систему защиты, позволяющую ему, оставаясь на своем месте, переворачивать ситуацию вверх ногами: себя превращая в господина, а покупателя, потребителя услуг – в заискивающего просителя, не лишенного подчас в своей позе и рабских полутонов.

Но неужели нет никого, кто был бы доволен своим социальным положением, не дистанцировался бы от него, не изображал какого-то другого, а не себя, отрицая таким образом социальную устойчивость, определенность и предсказуемость?

Неужели нет позиции в социуме, должности какой-нибудь, на которой человек без всяких понтов оставался бы самим собой и был в ладах со своей социальной функцией? Кажется, нет: любой чиновник, даже самого высокого ранга, не годится, будь он гаишник, участковый или владетельный князь районного МРЭО. Будь он даже глава департамента, депутат или министр, у него должна быть трещина в социальной позиции, в рамках которой он становится тем, кто пилит откаты, изображает Зевса-Громовержца и получает проценты за право на его подпись. Все они - слуги народа, а слуги в нашем российском социальном пространстве очень хорошо освоили символические приемы самоутверждения, которые любому по-свойски говорят: мы не рабы, рабы – вы.

Неужто все? Неужто даже сам президент или премьер тоже? Возьмем нашего душку Путина. Вот он чистой воды парвеню, ставший из подполковника дрезденского КГБ главой государства. И что? А то, что буквально с первых слов: «мы их и в сортире замочим, пусть жену свою щи варить учат, мы ему так отрежем, что не вырастит» – твердил: вы думаете, что я у вас такой вот слуга народа под нерусским названием «президент»: а вот хуй вам, это я так только прикидываюсь, играю, делаю вид, что я такой же, как все остальные две или сколько так сотен президентов на земле. А на самом деле – ничего подобного, а – другой. Другой, как тетя Клава, Зина, Анжела, Колян из соседней парадной. Я не тот, кого вы видите, я - Другой.

Но может, все дело в нищем пролетарском детстве, в том, что у маленького Вовы книг нормальных дома не было, а папа-слесарь-токарь-пекарь кричал соседу: ты свою жену, блядь, щи поучи варить, а не меня полку прилаживать? То есть не приобрел нормального культурного бэкграунда и теперь при всяком повороте из него разит мелкой шпаной из ленинградской подворотни, каким наш Вова, конечно, и был на самом деле в переходном возрасте. Увы, нет. И дело даже не в том, что профессорский сынок, президент наш нынешний Дима Медведев кидает понты точно так же, как социально ущемленный экс-агент из Дрездена. Конечно, получается не очень достоверно, явно копирует, но все равно главный месседж понятен: я не тот, за кого вы меня принимаете, я не просто президент, я – Другой.

Чтобы совсем не было сомнений, что тут дело вовсе не в происхождении, а в особом российском отношении к любой устойчивой социальной позиции, возьмем пример из несколько другого ряда. Вот министр иностранных дел Сергей Лавров – по должности хранитель хороших и, самое главное, универсальных манер. У этого никакая отрыжка бедного детства из нутра не прет, потому что он базар контролирует по роли, которая у него в печенках. И пока он в середине роли, то есть на брифинге, саммите, на публике - поймать его за фалду сюртука, действительно, сложно; но как только приближается опасная граница полной, так сказать, ответственности, мол, и он может быть окончательно опознан, как человек, являющийся соответствием своей социальной роли, то все. Вот его поймал за руку министр иностранных дел Англии, доказывая господину Лаврову, что ввод войск в Грузию, аннексия чужих территорий (как и выдача своих паспортов гражданам чужих государства) есть очевидное нарушение международных соглашений. И что говорит министр наш господину Милибэнду: «А кто ты за хуй в пальто, чтобы читать мне мораль? (Это я так вольно перевел знаменитую фразу: «Who the fuck are you to lecture me?»)

Но даже если перевод не точен, смысл ясен: в тяжелую минуту министр иностранных дел дистанцируется от своей должности, на хуй ее, и говорит то, что думает: кто тебе сказал, что если я – министр иностранных дел, я буду всегда вести себя как эта раскрашенная кукла? Это маска, понял, пидорок, маска, роль, которая мне тесна и ненавистна. То есть в большом числе случаев эта роль даже приятна, так как все кланяются и слушаются, но по большому счету, я - не Байрон, я – Другой.

И если кому-то опять хочется подумать, что в трудную минуту министру иностранных дел просто хочется быть уркой, потому что урки – самое влиятельное в нашей стране социо-культурное сословие, то я предлагаю вспомнить, как Колян обнимается со своими братками, изображая церемонных дипломатов, то есть сообщает всем о себе: я не совсем тот, за кого вы меня принимаете, зная о моей социальной роли братка. То есть ни бандиты, ни президенты, ни простые смертные не хотят быть теми, кем вроде бы являются.

Даже если пока не отвечать на вопрос: кто он – этот Другой, можно сделать предварительны вывод: в российском социальном пространстве не существует ни одной позиции, с которой ее обладатель готов был себя полностью идентифицировать. Более того, нет ни одной позиции, от которой в трудную минуту ее обладатель не счел бы необходимым дистанцироваться, с отчетливой долей презрения заменяя ее какой-то символической позой, о которой он намекает с искренним упоением. Или иначе: позиции в социуме разные, а понты все кидают одинаково: будь это президент, премьер, Колян из соседней парадной, тетя Клава из магазина «три ступеньки», министр иностранный дел Сергей Лавров, или я сам – мудила грешный.

Потому как, что я делаю, когда я пишу фразу наподобие предыдущей: ведь я сообщаю, что быть вот таким вот правильным русским писателем, таким вот благородным, таким вот признанным властью, таким вот властителем дум я не желаю, а хочу быть писателем, но – другим.

Причем, если в моем случае, случае, так сказать, артистической натуры, все более-менее понятно: ощущает человек канон, как больной зуб, и раскачивает этот канон, так как понимает или полагает, что канон мертвит все, что находится внутри его границ.

Но премьер Вова Путин, президент Дима Медведев, тот же Сергей наш Лавровый и прочие Коляны и тети Клавы – они-то против какого канона протестуют? Или они тоже, блин, писатели, так сказать, социальной правды?

На самом деле в любом социальном пространстве, помимо общепринятых правил, законов, позиций, существуют, так сказать, правила неписанные. Они являются дополнением и продолжением законов и позиций официальных, хотя иногда и отличаются от них, но никогда, как в случае с русским социальным пространствам, не являются их отрицанием. Точнее сказать – отрицанием их сложности, отрицанием многоуровневости, дифференцированности социума. И, одновременно, принципиальной редукцией этой сложности в правилах неписанных. Которые - в случае российского социума - могут быть сформулированы так: рабы не мы, мы не рабы. То есть в обществе, понятное дело, есть рабы, мы это знаем, осведомлены, но мы, то есть, я, которого социальная ситуация берет за жабры и проверяет на вшивость: не раб. Кто угодно, но не раб, не слуга, в том числе народа, не чиновник, обязанности которого расписаны процедурой, я – другой. А другой, при внимательной и тщательности деконструкции этого «другого», будет означать – я не слуга, я – господин.

Иначе говоря, есть те, которые господа, а есть те, что рабы. Вообще-то больше никого и нет: либо пан, либо пропал. Так вот тетя Клава, Зина, Колян, Вова Путин, министр Лавров в щекотливых для себя обстоятельствах заявляют: я – не раб своей должности, своего положения, своих социальных обязанностей и норм, я – господин, свободный от каких бы то ни было условностей и обязательств. И не когда-нибудь потом и в другом месте, потому что я –– господин сейчас и господин над тобой, раб ты подлый, рожа твоя мерзкая!

Именно эта ситуация, происходящая миллион раз на дню на психосоциальных просторах нашей Родины и есть та самая модель неписанного социального устройства, которая противостоит писанному, так сказать, реальному социуму. В любой момент любой агент социального пространства может заявить, я не социальный агент, мне насрать на все правила и инструкции, а – господин над ситуацией, здесь и сейчас.

И это «здесь и сейчас» означает только одно, что здесь и сейчас я, конечно, господин, а вот если ситуация изменится, на мои понты будут предъявлены понты более крупные, то мне ничего иного не останется, как признать, что господин, увы, – именно ты. То есть сама ситуация, когда весь якобы сложный социум сводится к взаимодействию всего двух ролей: раб и господин, приводит к тому, что любому россиянину на протяжении не то, что жизни, - дня, порой минуты, можно оказаться сначала господином, а сразу потом рабом. Или сначала рабом, опять рабом, снова рабом, но зато вот здесь уж господином. И тогда я за все унижения, испытанные пока был рабом, три шкуры сниму с того, над кем я поставлен господином. И здесь воровские законы с понятиями или правила чиновничьего церемониала ничем не отличается: любой момент истины - проверка на вшивость. И никакая должность, социально признанная позиция, бабки, причем немалые, не способны освободить тебя от необходимости иногда побыть в шкуре раба.

Резонен вопрос: а есть ли что-то третье, другое, без игры: я – начальник, ты – говно, ты – начальник и т.д.? Можно ли быть свободным от этой считалки, в которую страна рабов (страна господ) играет ни одну сотню лет? Теоретически - да, практически – вряд ли. То есть можно быть отчасти свободным от этой эстафеты, то есть находится вроде вне социального пространства, вне социальной игры, в некоем заоблачном тотальном негативном дистанцировании, но и это не выход.

В советское время патентованным способом для душ, алчущих свободы от мерзкого социума, был социальный и культурный андеграунд, смысл которого и состоял в поиске таких нишей, где общие официальные социальные правила не действует или действует не столь отчетливо. Но в конечном смысле это все равно было утопией: дело в том, что, даже работая в котельной и умудрившись свести контакты с больным обществом к минимуму, ты все равно оставался социальным агентом, когда шел в ЖЭК, паспортный стол, магазин, поликлинику, библиотеку, столовую. И там опять же становился рабом по причине общих для всех правил. Но самое главное другое: сознание, сформированное общей русской культурой, ее мифами и ценностями, поневоле делало тебя заложником выбора без выбора. И способы доминирования над ближними, самоутверждения за счет собеседников и так далее давали себя знать практически у любого, самого по существу свободного от социальных обязательств человека.

В этом смысле наивный совет давал один из наших классиков, советуя выдавливать из себя раба по капле. Совет, скажу вам, свидетельствующий о довольно утопическом и прекраснодушном взгляде на нашу жизнь. Потому что за ним стоит ощущение, что автор цитаты уже почти прошел этот путь, или, по меньшей мере, пыхтит на марше в самом конце. В то время как его ощущение, что он-то - уже точно не раб, зиждилось исключительно на той вполне локальной свободе от социума, которая была следствием успеха в выбранной им свободной профессии. То есть, живя вдали от шумного города на большие писательские гонорары, можно тешить себя иллюзией, что стал тем самым свободным человеком, о котором кто только из наших классиков не мечтал. Но стоило бы автору мудрого изречения вернуться из своей башни больших гонораров на грешную землю русских социальных порядков, как ему также пришлось бы выворачивать наизнанку свой костюм свободного человека, превращаясь в господина-раба.

Но давайте посмотрим, о чем говорит доминирование в русской культуре этой пары, отношения которых очень часто и довольно легко подменяют собой сложные отношения внешне столь же сложного социального пространства. Первое, само социальное пространство ощущается дефектным, иллюзорным, неистинным, и именно это убеждение является областью пересечения убеждений людей самых разнообразных, подчас ортогональных социальных и культурных позиций. То есть «реальное» социальное пространство – не реально, а реально только та символическая редуцированная версия его, в рамках которой в каждое конкретное мгновение социальный агент является либо рабом, либо господином.

На дороге, обгоняя другую машину, выясняя отношения при ДТП, разговаривая с гаишником и давая ему понять, что он при всем своем обмундировании, жетоне, пистолете и жезле – раб, а ты – нарушитель правил – господин. Более того, именно нарушение правил и является наиболее точным определением, кто ты есть: человек, право имеющий, или вошь? Именно поэтому почти любой социальный конфликт моментально превращается в борьбу понтов – у кого понт круче, тот и побеждает. Поэтому так важна внешность, крутая тачка, охуительно дорогие котлы, пиджак от кутюр. Потому что в позе «право имеющий» подразумевается только одно: нарушить официальные социальные правила носителю сего разрешено. Потому что если ты «господин», значит, ты - господин над этой социальной действительностью, то есть имеешь возможность вывернуть ее в свою пользу, даже если ты, с точки зрения официальных социальных правил, не прав.

Поэтому все рабы торчат под господ, делают вид, что они – господа, но уже сам понт говорит об обратном.

Господин – этот тот, кто не соблюдает закон. Даже если это инструкция, подзаконный акт, нормирующий ту или иную позицию или должность. Например, должность президента РФ или того же премьера. Символический и психологический флер «господина» круче любой должности, и Путин или Сергей Лавров своими месседжами на блатном языке (но язык не столь важен, просто блатной более авторитетен) сообщали именно об этом. Я, говорил Путин, круче, чем все эти ваши парламентские и демократические причиндалы, я их видел в гробу в белых тапочках. И именно там их видели и остальные граждане РФ, для которых вся социальная система, построенная на разнообразии писанных законах, Конституции, УК и пр. – дурацкая разукрашенная ширма для простачков. И это не анархия, это глубокая и принципиальная асоциальность, основанная на целом ряде культурных и религиозных стереотипов, не теряющих своей убедительности и привлекательности от течения времени.

Конечно, дело не в социализме, капитализме, феодализме, официальное социальное устройство неважно в России и может быть разным. Суть от этого не меняется: пренебрежение к социальному, индивидуальному, как к неистинному, и архаические роли «господин-раб» укоренены в русской культуре настолько, что социальная сложность современного мира будет вызывать недоверие и отторжение в любой обозримой перспективе.

Вариант текста: http://www.grani.ru/Society/m.162128.html

Попробуем всерьез. Поскребем что-нибудь, имеющее всеобщий статус. И зададимся вопросом: что это?

Что в нашем социальном бульоне не меняет вкус и цвет, кипяти, маринуй, копти, в чем будут оставаться схожими премьер, президент, продавщица из продмага, приблатненный Колян из соседней парадной, которого помнишь еще мальчишкой со смешным боксером на поводке? Короче, чем отличается от других русский человек в начале 21-го века и чем похожи между собой все или почти все наши граждане, так сказать, в главном?

Пойдем от наблюдений. Вот я выхожу из парадного и краем глаза вижу, что к Коляну из соседнего подъезда - гости. Две машины с затемненными стеклами, из глубины салона музон-шансон, из обеих уже вылезли ребятки, и, очевидно, главный здоровается с нашим Коляном. Кстати, без всякого мата, тихие, я бы сказал, просветленные голоса: «Привет, брателло». Несколько преувеличенная радость, на десять-пятнадцать градусов выше номинала, какие-то неловкие объятия, похлопывания на спине и плечам и троекратный поцелуй, можно подумать, что этот министр иностранных дел Лавров встречает президента Уго Чавеса, на радостях после признания Абхазии и Южной Осетии принявшего православие.

Я Коляна помню очень хорошо, он был на год младше моего сына, одно время, в классе 5-ом они дружили, увлекались тем, что из разноцветных электрических проводов вязали разнокалиберных собачек, которых спустя эпоху я продолжал находить в разных ящиках наших разных столов.

Но Колян уже давно заматерел, хотя и молод, я не знаю, бригадир ли он, или кто еще, но со вновь прибывшим на довольно стареньком бумере и «десятке» он здоровается с какой-то степенной, дипломатической условностью. Словно сообщает пространству: не смотрите, что мы – братки, мы тоже – люди, оденьте нас во фраки, и как вы отличите нас от ВИП-персон? Тем более, что и одеты уже далеко не в спортивные костюмы.

Дальше за углом, магазин «Три ступеньки», его так прозвали, так как в полуподвал надо спуститься, и здесь, пережив развал Союза, перестройку, эпоху поднятия с колен, тучные годы, кризис, меня и вас царствует тетя Клава, которую я тоже помню остервенелой, красномордой молодухой, всегда умеющей поставить на место нахала, выстроить очередь, показать кто, блин, в лавке хозяин. Не хотите Клаву, считаете, она не могла пережить за кассой все пертурбации последних двадцати лет, пусть будет новая фифа в халате с оторванной верхней пуговицей Зина или черненькая Анжела. Главное, что каждый может вспомнить, как ему с раздражением кричали: приготовьте мелочь с рубля, все, с меня хватит, с десяток сдачу давать не буду, чего, чего вы там мямлите, или не для вас объявление русским языком написано?

Идея понятна: тетя Клава, пережившая сто эпох, Зина в вечно своем халате без пуговицы, Анжела с кнопками наушников в ушах от плеера много раз показывали нам, что они совсем не те, за кого мы их держим. То есть хоть и продавщицы, кассирши, нянечки в гардеробе, водопроводчики с матерым перегаром – они не в нашем услужении, а сами по себе. Более того, у них есть сто двадцать два способа показать, кто от кого зависит, поставить нас в униженное положение, и даже рублевка, сунутая тете Соне в гардеробе поликлиники номер 6, или сотня (с поправками на инфляцию, время и другие совсем цены) дяде Вите-водопроводчику, ничего радикально не меняют. Да, может появиться обыкновенная преувеличенная простонародная вежливость, но общее содержание месседжа останется: то социальное место, на котором вы меня сейчас застали, застукали, так сказать, ничего обо мне не говорит, это случайность, такая вынужденная роль, которую я сейчас поневоле исполняю, но то, что я – не слуга, я вам все равно докажу.

Ну, хорошо – мы взяли социально ущемленные страты, тех, кто изначально унижен и поэтому строит символическую систему защиты, позволяющую ему, оставаясь на своем месте, переворачивать ситуацию вверх ногами: себя превращая в господина, а покупателя, потребителя услуг – в заискивающего просителя, не лишенного подчас в своей позе и рабских полутонов.

Но неужели нет никого, кто был бы доволен своим социальным положением, не дистанцировался бы от него, не изображал какого-то другого, а не себя, отрицая таким образом социальную устойчивость, определенность и предсказуемость?

Неужели нет позиции в социуме, должности какой-нибудь, на которой человек без всяких понтов оставался бы самим собой и был в ладах со своей социальной функцией? Кажется, нет: любой чиновник, даже самого высокого ранга, не годится, будь он гаишник, участковый или владетельный князь районного МРЭО. Будь он даже глава департамента, депутат или министр, у него должна быть трещина в социальной позиции, в рамках которой он становится тем, кто пилит откаты, изображает Зевса-Громовержца и получает проценты за право на его подпись. Все они - слуги народа, а слуги в нашем российском социальном пространстве очень хорошо освоили символические приемы самоутверждения, которые любому по-свойски говорят: мы не рабы, рабы – вы.

Неужто все? Неужто даже сам президент или премьер тоже? Возьмем нашего душку Путина. Вот он чистой воды парвеню, ставший из подполковника дрезденского КГБ главой государства. И что? А то, что буквально с первых слов: «мы их и в сортире замочим, пусть жену свою щи варить учат, мы ему так отрежем, что не вырастит» – твердил: вы думаете, что я у вас такой вот слуга народа под нерусским названием «президент»: а вот хуй вам, это я так только прикидываюсь, играю, делаю вид, что я такой же, как все остальные две или сколько так сотен президентов на земле. А на самом деле – ничего подобного, а – другой. Другой, как тетя Клава, Зина, Анжела, Колян из соседней парадной. Я не тот, кого вы видите, я - Другой.

Но может, все дело в нищем пролетарском детстве, в том, что у маленького Вовы книг нормальных дома не было, а папа-слесарь-токарь-пекарь кричал соседу: ты свою жену, блядь, щи поучи варить, а не меня полку прилаживать? То есть не приобрел нормального культурного бэкграунда и теперь при всяком повороте из него разит мелкой шпаной из ленинградской подворотни, каким наш Вова, конечно, и был на самом деле в переходном возрасте. Увы, нет. И дело даже не в том, что профессорский сынок, президент наш нынешний Дима Медведев кидает понты точно так же, как социально ущемленный экс-агент из Дрездена. Конечно, получается не очень достоверно, явно копирует, но все равно главный месседж понятен: я не тот, за кого вы меня принимаете, я не просто президент, я – Другой.

Чтобы совсем не было сомнений, что тут дело вовсе не в происхождении, а в особом российском отношении к любой устойчивой социальной позиции, возьмем пример из несколько другого ряда. Вот министр иностранных дел Сергей Лавров – по должности хранитель хороших и, самое главное, универсальных манер. У этого никакая отрыжка бедного детства из нутра не прет, потому что он базар контролирует по роли, которая у него в печенках. И пока он в середине роли, то есть на брифинге, саммите, на публике - поймать его за фалду сюртука, действительно, сложно; но как только приближается опасная граница полной, так сказать, ответственности, мол, и он может быть окончательно опознан, как человек, являющийся соответствием своей социальной роли, то все. Вот его поймал за руку министр иностранных дел Англии, доказывая господину Лаврову, что ввод войск в Грузию, аннексия чужих территорий (как и выдача своих паспортов гражданам чужих государства) есть очевидное нарушение международных соглашений. И что говорит министр наш господину Милибэнду: «А кто ты за хуй в пальто, чтобы читать мне мораль? (Это я так вольно перевел знаменитую фразу: «Who the fuck are you to lecture me?»)

Но даже если перевод не точен, смысл ясен: в тяжелую минуту министр иностранных дел дистанцируется от своей должности, на хуй ее, и говорит то, что думает: кто тебе сказал, что если я – министр иностранных дел, я буду всегда вести себя как эта раскрашенная кукла? Это маска, понял, пидорок, маска, роль, которая мне тесна и ненавистна. То есть в большом числе случаев эта роль даже приятна, так как все кланяются и слушаются, но по большому счету, я - не Байрон, я – Другой.

И если кому-то опять хочется подумать, что в трудную минуту министру иностранных дел просто хочется быть уркой, потому что урки – самое влиятельное в нашей стране социо-культурное сословие, то я предлагаю вспомнить, как Колян обнимается со своими братками, изображая церемонных дипломатов, то есть сообщает всем о себе: я не совсем тот, за кого вы меня принимаете, зная о моей социальной роли братка. То есть ни бандиты, ни президенты, ни простые смертные не хотят быть теми, кем вроде бы являются.

Даже если пока не отвечать на вопрос: кто он – этот Другой, можно сделать предварительны вывод: в российском социальном пространстве не существует ни одной позиции, с которой ее обладатель готов был себя полностью идентифицировать. Более того, нет ни одной позиции, от которой в трудную минуту ее обладатель не счел бы необходимым дистанцироваться, с отчетливой долей презрения заменяя ее какой-то символической позой, о которой он намекает с искренним упоением. Или иначе: позиции в социуме разные, а понты все кидают одинаково: будь это президент, премьер, Колян из соседней парадной, тетя Клава из магазина «три ступеньки», министр иностранный дел Сергей Лавров, или я сам – мудила грешный.

Потому как, что я делаю, когда я пишу фразу наподобие предыдущей: ведь я сообщаю, что быть вот таким вот правильным русским писателем, таким вот благородным, таким вот признанным властью, таким вот властителем дум я не желаю, а хочу быть писателем, но – другим.

Причем, если в моем случае, случае, так сказать, артистической натуры, все более-менее понятно: ощущает человек канон, как больной зуб, и раскачивает этот канон, так как понимает или полагает, что канон мертвит все, что находится внутри его границ.

Но премьер Вова Путин, президент Дима Медведев, тот же Сергей наш Лавровый и прочие Коляны и тети Клавы – они-то против какого канона протестуют? Или они тоже, блин, писатели, так сказать, социальной правды?

На самом деле в любом социальном пространстве, помимо общепринятых правил, законов, позиций, существуют, так сказать, правила неписанные. Они являются дополнением и продолжением законов и позиций официальных, хотя иногда и отличаются от них, но никогда, как в случае с русским социальным пространствам, не являются их отрицанием. Точнее сказать – отрицанием их сложности, отрицанием многоуровневости, дифференцированности социума. И, одновременно, принципиальной редукцией этой сложности в правилах неписанных. Которые - в случае российского социума - могут быть сформулированы так: рабы не мы, мы не рабы. То есть в обществе, понятное дело, есть рабы, мы это знаем, осведомлены, но мы, то есть, я, которого социальная ситуация берет за жабры и проверяет на вшивость: не раб. Кто угодно, но не раб, не слуга, в том числе народа, не чиновник, обязанности которого расписаны процедурой, я – другой. А другой, при внимательной и тщательности деконструкции этого «другого», будет означать – я не слуга, я – господин.

Иначе говоря, есть те, которые господа, а есть те, что рабы. Вообще-то больше никого и нет: либо пан, либо пропал. Так вот тетя Клава, Зина, Колян, Вова Путин, министр Лавров в щекотливых для себя обстоятельствах заявляют: я – не раб своей должности, своего положения, своих социальных обязанностей и норм, я – господин, свободный от каких бы то ни было условностей и обязательств. И не когда-нибудь потом и в другом месте, потому что я –– господин сейчас и господин над тобой, раб ты подлый, рожа твоя мерзкая!

Именно эта ситуация, происходящая миллион раз на дню на психосоциальных просторах нашей Родины и есть та самая модель неписанного социального устройства, которая противостоит писанному, так сказать, реальному социуму. В любой момент любой агент социального пространства может заявить, я не социальный агент, мне насрать на все правила и инструкции, а – господин над ситуацией, здесь и сейчас.

И это «здесь и сейчас» означает только одно, что здесь и сейчас я, конечно, господин, а вот если ситуация изменится, на мои понты будут предъявлены понты более крупные, то мне ничего иного не останется, как признать, что господин, увы, – именно ты. То есть сама ситуация, когда весь якобы сложный социум сводится к взаимодействию всего двух ролей: раб и господин, приводит к тому, что любому россиянину на протяжении не то, что жизни, - дня, порой минуты, можно оказаться сначала господином, а сразу потом рабом. Или сначала рабом, опять рабом, снова рабом, но зато вот здесь уж господином. И тогда я за все унижения, испытанные пока был рабом, три шкуры сниму с того, над кем я поставлен господином. И здесь воровские законы с понятиями или правила чиновничьего церемониала ничем не отличается: любой момент истины - проверка на вшивость. И никакая должность, социально признанная позиция, бабки, причем немалые, не способны освободить тебя от необходимости иногда побыть в шкуре раба.

Резонен вопрос: а есть ли что-то третье, другое, без игры: я – начальник, ты – говно, ты – начальник и т.д.? Можно ли быть свободным от этой считалки, в которую страна рабов (страна господ) играет ни одну сотню лет? Теоретически - да, практически – вряд ли. То есть можно быть отчасти свободным от этой эстафеты, то есть находится вроде вне социального пространства, вне социальной игры, в некоем заоблачном тотальном негативном дистанцировании, но и это не выход.

В советское время патентованным способом для душ, алчущих свободы от мерзкого социума, был социальный и культурный андеграунд, смысл которого и состоял в поиске таких нишей, где общие официальные социальные правила не действует или действует не столь отчетливо. Но в конечном смысле это все равно было утопией: дело в том, что, даже работая в котельной и умудрившись свести контакты с больным обществом к минимуму, ты все равно оставался социальным агентом, когда шел в ЖЭК, паспортный стол, магазин, поликлинику, библиотеку, столовую. И там опять же становился рабом по причине общих для всех правил. Но самое главное другое: сознание, сформированное общей русской культурой, ее мифами и ценностями, поневоле делало тебя заложником выбора без выбора. И способы доминирования над ближними, самоутверждения за счет собеседников и так далее давали себя знать практически у любого, самого по существу свободного от социальных обязательств человека.

В этом смысле наивный совет давал один из наших классиков, советуя выдавливать из себя раба по капле. Совет, скажу вам, свидетельствующий о довольно утопическом и прекраснодушном взгляде на нашу жизнь. Потому что за ним стоит ощущение, что автор цитаты уже почти прошел этот путь, или, по меньшей мере, пыхтит на марше в самом конце. В то время как его ощущение, что он-то - уже точно не раб, зиждилось исключительно на той вполне локальной свободе от социума, которая была следствием успеха в выбранной им свободной профессии. То есть, живя вдали от шумного города на большие писательские гонорары, можно тешить себя иллюзией, что стал тем самым свободным человеком, о котором кто только из наших классиков не мечтал. Но стоило бы автору мудрого изречения вернуться из своей башни больших гонораров на грешную землю русских социальных порядков, как ему также пришлось бы выворачивать наизнанку свой костюм свободного человека, превращаясь в господина-раба.

Но давайте посмотрим, о чем говорит доминирование в русской культуре этой пары, отношения которых очень часто и довольно легко подменяют собой сложные отношения внешне столь же сложного социального пространства. Первое, само социальное пространство ощущается дефектным, иллюзорным, неистинным, и именно это убеждение является областью пересечения убеждений людей самых разнообразных, подчас ортогональных социальных и культурных позиций. То есть «реальное» социальное пространство – не реально, а реально только та символическая редуцированная версия его, в рамках которой в каждое конкретное мгновение социальный агент является либо рабом, либо господином.

На дороге, обгоняя другую машину, выясняя отношения при ДТП, разговаривая с гаишником и давая ему понять, что он при всем своем обмундировании, жетоне, пистолете и жезле – раб, а ты – нарушитель правил – господин. Более того, именно нарушение правил и является наиболее точным определением, кто ты есть: человек, право имеющий, или вошь? Именно поэтому почти любой социальный конфликт моментально превращается в борьбу понтов – у кого понт круче, тот и побеждает. Поэтому так важна внешность, крутая тачка, охуительно дорогие котлы, пиджак от кутюр. Потому что в позе «право имеющий» подразумевается только одно: нарушить официальные социальные правила носителю сего разрешено. Потому что если ты «господин», значит, ты - господин над этой социальной действительностью, то есть имеешь возможность вывернуть ее в свою пользу, даже если ты, с точки зрения официальных социальных правил, не прав.

Поэтому все рабы торчат под господ, делают вид, что они – господа, но уже сам понт говорит об обратном.

Господин – этот тот, кто не соблюдает закон. Даже если это инструкция, подзаконный акт, нормирующий ту или иную позицию или должность. Например, должность президента РФ или того же премьера. Символический и психологический флер «господина» круче любой должности, и Путин или Сергей Лавров своими месседжами на блатном языке (но язык не столь важен, просто блатной более авторитетен) сообщали именно об этом. Я, говорил Путин, круче, чем все эти ваши парламентские и демократические причиндалы, я их видел в гробу в белых тапочках. И именно там их видели и остальные граждане РФ, для которых вся социальная система, построенная на разнообразии писанных законах, Конституции, УК и пр. – дурацкая разукрашенная ширма для простачков. И это не анархия, это глубокая и принципиальная асоциальность, основанная на целом ряде культурных и религиозных стереотипов, не теряющих своей убедительности и привлекательности от течения времени.

Конечно, дело не в социализме, капитализме, феодализме, официальное социальное устройство неважно в России и может быть разным. Суть от этого не меняется: пренебрежение к социальному, индивидуальному, как к неистинному, и архаические роли «господин-раб» укоренены в русской культуре настолько, что социальная сложность современного мира будет вызывать недоверие и отторжение в любой обозримой перспективе.