Вы чувствуете ностальгию по России? Или найденная вами жизнь в Бруклине вполне удовлетворяет вас и желания вернуться нет? Как Вам понравился Бруклин?
Нет, я не тоскую по России, хотя мне совершенно не нравится Бруклин, в котором я живу. Бруклин (в отличие от грандиозного и роскошного Манхэттена) – это огромный лагерь для перемещенных лиц. Почти у всех построек здесь временный вид, их, кажется, как российские хрущебы, построили, чтобы как-то разместить людей, а потом забыли. Есть такая русская поговорка – нет ничего более постоянного, чем временное.
Но жизнь шире места обитания. Нью-йоркская жизнь почти сразу покорила меня очень высоким уровнем толерантности, терпимости по отношению к другим, совершенно незнакомым, как бы они не выглядели. А выглядят здесь многие так живописно, что я думаю, половину жителей Нью-Йорка, не дай им Бог оказаться ночью где-нибудь в Купчино или на Гражданке, не прожила бы и получаса, растерзанная ксенофобской и скинхедской ненавистью. А здесь ты находишься в бурлящей толпе и чувствуешь себя так, будто ты один – это удивительное чувство. Я не хочу сказать, что в этом чувстве нет горечи, но это то, что в России нельзя испытать нигде и никогда.
Когда читаешь Вашу книгу, иногда кажется, что Вы ожесточились. После всего, что было, после советской эпохи, после того, как и России, наконец-то появилась своя «демократия», Вы покинули ее? Нет ли здесь горечи?
Я готов согласиться с термином «ожесточение», хотя более точно было бы сказать – разочарование. Я бы даже сказал – окончательное разочарование. В чем? Я разочаровался в том, как Россия использовала уникальный шанс свободы. Я разочарован тем, что она сегодня отказалась от свободы, и я понимаю, что это надолго. Русская история вообще характерна периодами жажды перемен, увы, очень короткими, и периодами отказа от любых реформ, длительными и мрачными. Период жажды реформ всегда виден – в этот момент Россия как бы появляется на европейском горизонте, жадно интересуется социальными и культурными новациями Запада, старается перенять их. А затем опять на долгие десятилетия пропадает из вида, замыкаясь в себе, и культивирует ненависть к Западу внутри себя.
Я почти все жизнь прожил в ситуации, когда в жизни не было никакого горизонта, я не хочу возврата такой жизни. Я не боюсь возвращения в России и, конечно, вернусь, хотя прекрасно представляю, что для путинского режима, не терпящего критики, я - отъявленный враг. Ведь я понимаю, что этот режим пытается скрыть. Конечно, в сегодняшней России авторитарный режим, а о демократии можно говорить только с использованием разных эпитетов – например, азиатская. Хотя куда точнее этот режим было бы назвать азиатской монархией с некоторыми признаками азиатской же или даже африканской демократии. В какой европейской демократической стране возможны постоянные разговоры о поиске приемника Путину и отчетливое понимание, что этот приемник, им, а не народом избранный, рано или поздно появиться? Если преемник, то причем здесь демократические механизмы избрания и делегирования полномочий, характерные именно для демократии?
Увы, общество не смогло или не захотело защищать хотя бы те робкие проявления свободы, которые появились в нем в первые годы ельцинского правления. Хотя чем дальше, тем отчетливее я вижу, что по большому счету российская перестройка была задумана для того, чтобы сделать более полной и так огромную власть партийной номенклатуры. Ведь советские начальники – партийные функционеры, красные директора и так далее – имели огромную власть, в том числе экономическую.
Они могли делать почти все, кроме самой малости. Они только не могли продавать и передавать по наследству те заводы, фабрики, города и села, которые управляли, которыми владели, а владеть этим вечно очень хотелось. Вот для того, чтобы закрепить за теми, кто и так имел почти все, право продажи и наследования, перестройка во многом и была объявлена. Конечно, пришлось расширить поле игры и состав игроков. В этом составе, правда, в весьма ограниченном количестве появились совсем новые имена, то есть те, кто до перестройки не входил в партийную номенклатуру. Да, пришлось потесниться. Да, пришлось на время ввести демократию, разрешить свободу книгоиздания, свободу прессы, чтобы под шумок, якобы с помощью демократических механизмов, закрепить за собой то, что и так им принадлежало. Откройте биографии почти любого русского олигарха, и вы увидите, что он бывший советский функционер, если не первого, то второго или третьего эшелона власти.
И как только переход к новому виду собственности состоялся, свобода и демократия стали не нужны. Как и внимание и одобрение Запада. Потому что и раньше они были только ширмой, за которой советская номенклатура, с помощью разных там паевых и инвестиционных фондов и других механизмов приватизации, закрепляла за собой свои еще с светской поры владения, ну и, конечно, делалась с разными там помощниками. Потому и Путин был избран, чтобы защищать состояния новых-старых нуворишей.
Но ведь элементы свободы у общества были. Ведь выборы имели место быть. А общество спокойно проглотило этот грандиозный обман, и спокойно согласилось с практикой постоянного уменьшения свобод, с политикой закрытия и цензуры некогда свободных телеканалов, с переменой владельцев газет, тут же меняющих политику с оппозиционной на прокремлевскую. С тем, в конце концов, чтобы российским президентом стал представитель преступной организации, правопреемницы КГБ-НКВД-ЧК, ответственной за миллионы жизней, за искореженную судьбу нескольких поколений, за то, что почти век тряслась от страха и трясется сегодня огромная страна. Это не преступление? И представитель этой преступной организации был избран президентом страны и является любимцем нации, получая огромную, непредставимую в демократической стране поддержку избирателей. Это не позор?
Но если в России остаются элементы демократии, а они остаются, то и я тоже отвечаю за то, что в стране происходит, и за ее внешнюю и внутреннюю политику, и за преступную войну на Кавказе, и за позор с националистической истерией по поводу Грузии или Молдавии. Поэтому я написал «Письмо президенту», поэтому сейчас я пишу новую книгу «Письма о русском патриотизме».
